В нашей компании кирпич с доставкой по невысоким ценам.






Глава 1. Анализ понятия начала истории (продолжение)

II. Внешнее и внутреннее определения понятия начала человеческой истории (окончание продолжения)

Переход от животного к человеку нельзя мыслить как борьбу двух начал. Должно мыслить ещё и это, отсутствующее как у животного, так и у человека: отрицание зоологического, все более в свою очередь отрицаемое человеком. Конечно, в мире животных найдутся частичные признаки этого посредствующего явления, а в мире людей его трансформированные следы. Но главное, увидеть в картине начала истории не только то, что тут обще с животным или человеком, а то, что противоположно и тому и другому, что обособляет её от жизни и животного и человека. Человек же рождается в обособлении преимущественно от этого посредствующего, а вовсе не от «обезьяньего». Такое обособление почти не брезжит у истоков истории, но оно наполняет её долгую первую часть, в известном смысле тянется сквозь всю историю. Однако начинается история именно с той бесконечно малой величины человеческого отрицания, которая затаена в тёмном массиве этого исходного субстрата.

В заключение о месте проблемы начала истории в системе мировоззрения как целого. Вот слова уже упоминавшегося Леруа-Гурана: «Я думаю, что занятия предысторией, подпираются ли они религиозной метафизикой или диалектическим материализмом, не имеют другого реального значения, как расположить будущего человека в его настоящем и в его наиболее удаленном прошлом». Иначе говоря, провести прямую линию через две данные точки через наиболее удалённое прошлое и через настоящее и протянуть её вперёд. Это очень верно сказано. Но тем больше давления оказывает идеологическое предвосхищение будущего на определение и толкование «наиболее отдалённого прошлого». Леруа-Гуран далее констатирует: «Палеонтология, антропология, предыстория, эволюционизм во всех его формах служили лишь для обоснования занятых позиций, имевших совсем другие истоки. Поскольку проблема возникновения человека существует и для религии, и для естественных наук и поскольку, доказывая одно возникновение или другое, можно рассчитывать опрокинуть противоположное, центральное место долгое время занимал “обезьяний вопрос”. Ныне не подлежит сомнению, что мотивы этих споров лежали вне научного исследования».

Сам Леруа-Гуран считает, что никакого «обезьяньего вопроса» не существует, ибо мысль о переходном звене между обезьяной и человеком должна быть отброшена: всякий прямоходящий примат – человек, а полусогнутого не может быть. Далёкий общий биологический предок обезьян и людей не представляет актуального интереса, а черты анатомического сходства между теми и другими могли ведь возникнуть конвергентно. Идеи эти не новы и много раз опровергнуты.

Нет, «обезьяний вопрос» не мёртв (чему посвящена следующая глава), а представление, что научное исследование «наиболее отдалённого прошлого» освободилось, наконец, от всякой идеологической подкладки, опровергается хотя бы тем, что мыслью самого Леруа-Гурана руководят в высшей степени несовершенные философско-психологические концепции, лежащие вне современной философской и психологической науки.

Верно лишь, что занятия проблемой начала человека всегда были полем скрещения шпаг религии (хотя бы преобразованной в тончайший идеализм) и естествознания (в его имманентных материалистических тенденциях). Одним из проявлений борьбы были старания удалить или приблизить время возникновения человека. Здесь можно различить два цикла. Задача Ляйеля, Ларте, Мортилье и других пионеров изучения «доистории» прежде всего состояла в доказательстве неизмеримо большей древности человека, чем допускала библия с её легендой о потопе. Они стремились отнести начало развития человечества к возможно более далекому геологическому периоду, тогда как их противники из церковного лагеря старались укоротить прошлое человечества. Последним удалось, в конце концов, одержать даже некоторую победу: Мортилье горячо отстаивал существование доисторического человека ещё в третичном периоде, но ими было доказано, что находимые в третичных отложениях «эолиты», на которых он основывался, не являются плодом искусственной обработки. Однако эта победа была лишь запоздалым и безполезным отголоском проигранной ими битвы, ибо искусственные орудия и костные остатки человека четвертичного периода всё равно неопровержимо свидетельствовали против библии, подтверждая глубочайшую древность человека.

И вот мы наблюдаем полную смену стратегии: именно эти противники Мортилье теперь стараются отнести возникновение человека как можно дальше в глубь времен. В этом состоит настойчивая тенденция трудов Брейля. Реакционная антропология тоже пронизана этим стремлением. Джонс доказывает, что человек произошёл не от обезьяны, а от гипотетического «тарзоида», жившего в третичный период. Вестенгефер доказывает, что предки человека не связаны с обезьяной, а отделились от родословного древа млекопитающих 200 млн лет назад.

В чём же смысл этого стратегического поворота? Если в глазах Мортилье «доисторический человек» был обезьяночеловеком, существом, развитие которого ещё полностью определялось законами биологической эволюции, то Осборн, как и многие другие, утверждает, что человек никогда не проходил стадии обезьяночеловека. Брум пишет, что развитие человека шло под влиянием «высшей целенаправленной силы». Иными словами, новый план состоит в том, чтобы отказаться от безнадёжной перед лицом научных данных защиты конкретных черт библейского предания, но спасти главное учение о сотворении человека Богом «по образу и подобию своему», отнеся этот акт творения возможно дальше в тёмное прошлое.

В современной зарубежной философско-теологической литературе пропагандируется мысль, что явные противоречия библии с данными науки объясняются просто стремлением составителей библии сделать божественное откровение доступным тем людям, которые ещё не знали современной науки, приспособить его к их пониманию: они ведь, как дети, не поняли бы писания, если бы оно говорило с ними языком науки. В частности, им сказали, что человек был создан богом из горсти земли, просто в том смысле, что бог вдохнул душу в «прах», в неодушевлённую материю, ибо они не поняли бы, если бы было сказано, что бог вдохнул душу в высокоразвитую антропоморфную обезьяну, или «тарзоида», и что этот акт творения осуществился путём особой «мутации». Не всё ли равно, в самом деле, какой материал использовал Бог при творении человека? Исследование этого материала и его свойств, использованных Богом, религия полностью передоверяет науке. Важно лишь, что в один прекрасный момент совершилось чудо: обезьяноподобный предок человека преобразился в человека, в теле которого зажглась божественная искра – душа.

Задача антропологии состоит лишь в том, чтобы загнать момент перехода от животного к человеку в какой-либо далёкий, не заполненный палеонтологическими данными интервал, где и совершилось таинство, и в том, чтобы приписать всем действительно известным науке эволюционным формам ископаемых гоминид это абсолютное отличие от животных: душу, сознание, мысль.

Так, одно из наиболее распространённых пособий по палеоантропологии «Первые люди», написанное профессорами Католического института Бергунью и Глори и изданное под попечительством архиепископа Тулузского, сопровождается визой ректора Католического института: «Nihil obstat» «препятствий не имеется», никаких противоречий с религией нет. Здесь, в общем, всё на уровне современных естественнонаучных и археологических знаний. Но появление Человека (с большой буквы), начиная с питекантропа (может быть, и с австралопитека), трактуется как завершение «творения», как возникновение «духа», «разума», «человеческого психизма», в корне отличного от психики хотя бы и использующих палки обезьян; появление человека было чудом: он изготовляет орудия и оружие, зажигает огонь, внушает трепет животным.

Один из столпов реакционной «палеоэтнологии», Менгин, в книге «История мира» пишет: долгое время думали, чем древнее археологические остатки, тем ближе находился человек к исходному и дикому состоянию, но на самом деле это не так – человек с самого начала появляется со всем своим духовным достоянием, с языком, мышлением, правом, собственностью, нравственностью, религией, искусством. Маститый и авторитетный археолог аббат Брейль в своей обобщающей работе в том же коллективном труде «История мира» доказывает читателю, что уже в нижнем палеолите существовала «творческая духовная деятельность», «богатая духовная жизнь», проявлявшаяся не только в материальной культуре, но и в религиозных верованиях, искусстве и т. д. Хотя кроме остатков каменных орудий и костей животных археология ничего не даёт, Брейль из одного лишь факта наличия большого количества человеческих черепов в пещерах Чжоукоудянь и других выводит существование у людей той поры и «культа черепов», а следовательно, культа семейных святынь, и культа предков, ритуального каннибализма, и войн между разными группами. Идея всей этой «Истории мира» такова: «природа человека» никогда не менялась, она остаётся неизменной с того момента, как Бог вложил душу в шкуру обезьяноподобного предка человека; лишь материализм грозит возродить животное начало в человеке, и поэтому десятый том, посвящённый современной эпохе, вышел под предостерегающим заглавием «Мир в кризисе».

Как видим, эти две тенденции в палеоантропологии отстаивать неизменность человеческой натуры и удлинять, елико возможно, древность его появления в мире выступают в связи друг с другом.

И я не склонен, в конечном счёте, их разъединять, хотя, разумеется, есть много учёных, которые усматривают в вопросе о древности человека лишь вопрос факта: заполнения и углубления палеонтологической летописи цепи ископаемых находок, за которыми учёный эмпирически следует.

Действительно, палеонтология гоминид в течение XX в. неутомимо удлиняет время существования человека на земле и тем самым его историю. Упорные усилия исследователей направлены именно в эту сторону. Нет, снова и снова говорят нам, не здесь перерыв между последней обезьяной и первым человеком, а ещё глубже, ещё древнее. К этому почти сводится сейчас движение науки о происхождении человека, и это кажется отвечающим научной потребности ума (хотя одновременно и потребности верить, что таинство скрыто в вечно недостижимой глубине). Сенсационные открытия следовали одно за другим: австралопитеки Дарта, мегантропы и гигантопитеки Кенигсвальда, Homines habiles Лики. Древность человека возросла от одного миллиона до двух миллионов лет, и, похоже, что его останки всё-таки обнаружат в третичном периоде (в плиоцене), как предполагал Мортилье.

И вот 17 лет тому назад я отважился поднять голос за обратную перспективу: за решительное укорочение человеческой истории на целых два порядка. Целью и смыслом данной книги является обосновать, что теперь именно это отвечает материалистической тенденции в науке о человеке.

Предыдущая страница / К оглавлению / Следующая страница